— Я не потомственный геолог. Более того, у меня были все шансы пойти совсем другим путем. Учительница физики была уверена, что я поступлю на физмат, готовила меня к этому, и по оценкам всё сходилось: по физике и математике у меня были одни пятёрки, в классе я был одним из сильнейших.

Но параллельно у меня с детства была другая жизнь. Мы с отцом постоянно ходили по горам, по лесам, собирали грибы, ягоды. Я вырос в Крыму, в Судаке — море, горы, тропы вокруг. И постепенно сформировался простой выбор: либо идти в геологию и ходить по горам, либо — в мореходку и ходить по морям.
В итоге поехал поступать в МГУ. Мореходки там не было, а геологический факультет — был. Подал документы и ни разу не пожалел.

— После института я сам выбрал распределение — Магадан. Хотелось уехать подальше, в малоизученные районы. Был выбор между Камчаткой и Магаданом, но Камчатку забрали другие, и я поехал туда, где оставалось место. Плюс там работал мой брат — он много рассказывал о природе, рыбалке, это тоже повлияло.

В итоге — 30 лет в Магадане. Сначала 20 лет в Сеймчанской экспедиции, потом ещё 10 — в государственном предприятии «Магадангеология», куда собирали геологов после развала отрасли в 90-е. Тогда многие ушли из профессии: кто-то в бизнес, кто-то в челночники. Я для себя решил: что бы ни происходило, геологию не брошу. Потому что у меня была цель — открыть месторождение.
Попытки были, и не раз. Были перспективные проявления, но довести их до полноценного месторождения не получалось. Во многом потому, что экспедиции занимались другими задачами — съёмкой, россыпями. Но цель оставалась.

— В середине нулевых годов меня позвали в «Полиметалл». В начале сомневался: в Магадане мне было комфортно. Но в итоге согласился и в январе 2006 году уехал в Охотск.

Начиналось всё непросто. Квартира пустая, почти без мебели. Пришлось всё обустраивать — ездили по складам, покупали кровать, шкаф, телевизор. Постепенно создали нормальные условия.

Первые дни запомнились и ценами: они были в два-три раза выше, чем в Магадане. Я ходил по магазинам и просто не решался ничего покупать. В какой-то момент меня выручил коллега: принёс замороженного кижуча, показал, как пилить его ножовкой. Неделю я жил на этой рыбе.

А в конце 2006-го приехала в Охотск жена Татьяна, она устроилась техником-геологом. Тогда случилась история, которую мы потом вспоминали долго.

В ноябре прошел ледяной дождь: оборвало провода, не было ни света, ни тепла, ни воды. Котельная не работала: батареи холодные, в квартире градусов восемь-десять. На улице темнота, огромные лужи со льдинами. В конце первого рабочего дня, её с еще одной коллегой довезли на машине, но высадили недалеко от дома – у магазина. Тот работал при свечах, но хлеба, за которым и заехали, не было, так как пекарня не работала по причине отсутствие электроэнергии. Она с коллегой шла домой в темноте по ледяной воде (лужи на всю дорогу), почти по колено.

В квартире холод, света нет, батареи холодные. Когда я вернулся с работы, Таня сидела у батареи, и над свечкой грела руки. На мой простой вопрос, купила ли она хлеб, в ответ я неожиданно услышал такое, что до сих пор страшно вспоминать.

— В Охотске много хорошего было. Летом, например, мы ходили на берег гулять. Однажды видим: люди что-то собирают. Подходим, спрашиваем — оказывается, трубача. Это такой морской моллюск, деликатес.

Мы тоже начали собирать. Набрали килограммов пять. Потом целый вечер его чистили — это целая история: раковины снять, шкуру убрать. В итоге осталось килограмма два чистого мяса. Жена готовила, очень вкусно. Где еще поесть свежего трубача, как не в Охотске.

А ещё была история с селёдкой. После шторма берег буквально усыпан икрой и рыбой. Мы видели, как её ловят: ставят сетку в десяти метрах от берега, и за несколько минут — полный мешок.

Её там столько, что местные используют её как удобрение — кладут в лунки под картошку.

— В Охотске я занимался разведкой (в том числе на Хаканже) и поиском новых объектов. А в 2007 году меня пригласили в офис компании — возглавить направление поисковой разведки. Так начался новый этап — уже камеральной работы. Но при любой возможности я ездил в поля. Потому что именно там, как я считаю, от меня было больше пользы.

Один из таких выездов в Магадан в 2009 году стал ключевым. Мы подготовили заявки на лицензирование новых площадей — Бургалийской, Туманинской и Петинахской. В итоге на двух из них были открыты месторождения.
На Бургалях я сам отбирал первые пробы, участвовал в подготовке программ ГРР и корректировке направления работ. Я считаю это своим настоящим открытием.

А первый значок первооткрывателя я получил за месторождение Озерное в Охотском районе, которое мы спрогнозировали на основе обработки геофизических материалов. В итоге там было открыто золото-серебряное месторождение, и меня включили в число первооткрывателей.
Но для меня важнее именно те объекты, где я прошёл путь с самого начала: от идеи до результата.

— С Бургалями у меня особая история. Всё началось с того, что я сам выбрал эту площадь под лицензирование, подготовил заявку, а потом уже поехал туда в поле.

Первые пробы я отбирал сам на участке, где позже были выявлены богатые рудные тела, названные Северной зоной. Тогда это была практически «чистая» территория: задернованная, где не было и намека, что здесь под торфяниками прячется месторождение. Но именно она оказалась самой продуктивной — там сосредоточено до 90% металла. Здесь сработали внимание, интуиция и в какой-то мере, удача.

Тогда речь шла всего о трёх тоннах. Сегодня — около тридцати. Но это уже результат долгой доразведки.

Была и другая история — почти приключенческая. Мы работали на Бургалях, и нас там… забыли. Должен был прилететь вертолёт — не прилетел. Должна была прийти машина, но и ее долго не было. Связи нет: рация разрядилась. В какой-то момент стало ясно: ждать бессмысленно. До ближайшей базы на Биркачане— около 80 километров. Решили часть пути срезать через перевал — получилось около 65. Шли двое суток. Как это было я подробно рассказал в «Геологическом вестнике» (17 номер). Сейчас об этом вспоминаешь с улыбкой, а тогда это была обычная рабочая ситуация.

— Интересна и история Шлихового. Участок этот с непростой геологией и странными признаками, которые сначала не складывались в единую картину.

До нашего появления там работали эвенские геологи, занимались добычей россыпного золота. И вот в этих россыпях находили интересные вещи — крупные, плохо окатанные гальки гессита с золотом. Такие вещи просто так не появляются.

Геологи прошли канавы — пусто. Сделали геохимию — а там хорошие ореолы, местами до нескольких граммов. То есть противоречие: по геохимии всё есть, а на поверхности никаких признаков руды. И они ушли, так и не разобравшись, откуда здесь золото.

Я тогда посмотрел на это всё и сказал: "Так не бывает". Если россыпь есть в верховьях ручья, то она откуда-то взялась. Если есть такие геохимические аномалии, значит, источник должен быть, просто мы его не видим.

Проблема была в том, что привычного кварца, в котором обычно золото концентрируется, вообще не было. Я сам ходил по ручьям и склонам — нет кварца, и всё. Есть сульфидизированные породы, брали пробы — пустые.
И вот это как раз и настораживало. Потому что вроде всё «не по правилам», а признаки есть. Тогда возникло четкое понимание: надо бурить. Не рассуждать, не гадать — а бурить и проверять.

Но туда уже заходили, делали первичку, и у людей сложилось мнение: «там ничего нет». А участок сложный — склоны крутые, заезжать неудобно. Естественно, никто не рвался туда возвращаться.

В итоге я настоял: давайте хотя бы два профиля пробурим. Проверим аномалию — и тогда уже решим. Согласились. Зашли туда, поставили буровые профили с шагом примерно 200 метров. И вот в одном профиле сразу две скважины дали хорошие мощности и высокие содержания золота.

Когда докладывали результаты, вопросов уже не было. Приняли решение идти дальше — разворачивать разведку, бурить. Так и получилось месторождение. Сейчас готовится к защите запасов.

— За 25 полевых сезонов я заблудился всего один раз. В тумане.
В маршруте были со студенткой. Вышли на водораздел, поднялись на плато — и попали в густой туман. Видимости нет. Компас показывает одно, внутреннее ощущение — другое.

Я тогда больше верил себе. Оказалось, мы обошли небольшой «пупок» на седловине вокруг и вернулись туда же, откуда пришли, просто не поняли этого.
Когда я всё-таки поверил компасу — выбрались. Это был первый и последний случай попытки заблудиться в маршруте.

— Раньше у нас были только карта и компас. И нас этому учили жёстко: без умения читать карту в поле не выпускали. Сейчас техника сильно помогает, GPS, планшеты.

Если говорить о профессии в целом — она сильно изменилась. Появилось много компьютерных программ, новые методы обработки данных. Но при этом, на мой взгляд, базовые навыки выпускников вузов стали слабее. Например, умение правильно рисовать геологические карты. Раньше нас этому учили очень строго, сейчас многое делается в компьютере, и не всегда корректно.

Но главное в профессии не изменилось. Если перефразировать известную фразу, то «искать и не сдаваться, найти и доказать». Геология — это не просто работа. Это состояние души. Это образ жизни. Кто не работал в поле, не стремился найти свое месторождение – тот не геолог.

Позади у меня почти 30 полевых сезонов, это было трудное время, но и счастливое тоже.

И вся романтика профессии — не в песнях у костров. Она в преодолении. В том, чтобы продраться через кусты, через усталость, не взирая на дождь или снег, — и все-таки пройти свой маршрут.